Из всех воспоминаний о годах учебы для бывшего студента важнейшим является воспоминание о военных сборах. У тех, кто постарше, была еще “картошка” и “яростный стройотряд”. Теперь тяжелые оборонительные бои на сельскохозяйственном фронте ведет армия, а коровники строят молдаване. Что остается бедному студенту? Только сборы…

Через три дня после дембеля тяготы и лишения воинской службы как-то забываются, и воспоминания под водочку в кругу друзей о 30 днях “на войне” становятся, как писал Пушкин, “одним из живейших наших наслаждений”.

Между тем, в войсках начала учебных сборов студентов ждут с чувством тяжелой обреченности: для студентов где-то надо достать форму, надо их, прожорливых, кормить, лечить больных и шлангующих, а, самое главное, уберечься, от студенческой любознательности. Появление студентов на аэродроме можно сравнить с набегом стаи бандерлогов на мирную индийскую деревню…

Студентам интересно все, но особенно их привлекают читать дальше

     

     

Один парень, Алик, который учился со мной в группе, обладал довольно редким качеством – ему было абсолютно до фени, что о нем думают окружающие. Это свое качество он эксплуатировал в хвост и гриву. Спорил со всеми подряд, что отмочит какой-нибудь номер (например, что спустится в общаге до первого этажа абсолютно голый). Но, поскольку ему уже многие проиграли немало денег на таких пари, найти клиентов ему становилось все труднее. Наконец, как-то он отыскал какого-то лопуха-младшекурсника, с которым он поспорил на огромную, по тем временам, сумму (25 рублей, тогда почти стипендия), что доедет от факультета до общаги (остановок 7-8 на метро) в ластах вместо ботинок.

Непременным условием было оговорено, что вся эта экспедиция должна проходить обязательно в присутствии лопуха. Накануне испытания лопух был полон оптимизма и говорил, что козел Алик не понимает одной элементарной вещи, почему у того ничего не выйдет.

Короче, на следующий день при выходе Алик снимает свои югославские коричневые ботинки, связывает шнурками, отдает лопуху, а сам залезает в ласты с большим трудом, потому что лапти у него гигантски непропорциональные, как у утки. Потом, задирая ноги и поднимая фонтаны брызг (лужи, поздняя осень), довольно ловко скачет проходными дворами к метро “Парк Культуры”. У метро публика охреневает, Алик, как обычно, на это дело спокойно кладет и заскакивает в метро. А там контролерша и милиционер его внутрь не пускают. Тот, несколько обескураженный, вышлепывает наружу, к нему подходит сияющий лопух, говорит, типа, ну ты теперь понял свои ошибки, и предлагает рассчитаться. Но упорный Алик говорит, хрена, еще не вечер, про вид транспорта уговора не было, я поеду на автобусах.

На автобусной остановке час пик, каждый автобус берут штурмом, и, когда все проталкиваются, чтобы влезть, всегда Алику кто-то на ласты наступает так, что он с места сдвинуться не может, сколько ни матерится. Наконец, очередной автобус открывает заднюю дверь прямо рядом с Аликом, тот прыгает на ступеньки, и тут выясняется, что ласты на ступеньки поставить можно, а ноги – нет, он, скользя, как Дональд Дак в диснеевском мультфильме, несколько раз молотит по ступенькам и с грохотом плюхается прямо под ноги набегающей толпе.

Безжалостные
пассажиры, отталкивая Алика ногами, производят посадку, но тот, собрав последние силы, поднимается с асфальта и ухитряется запрыгнуть задом на нижнюю ступеньку. Лопух втискивается с передней площадки. Теперь ласты торчат наружу, и дверь не закрывается. Водитель в зеркало видит какие-то торчащие хвосты и объявляет, что пока пассажиры не втянут свою рыбу в салон, автобус никуда не пойдет. Тем временем, народ, пришедший в себя после абордажа, замечает, что это какой-то идиот в ластах, из-за которого все неприятности, поднимается гвалт. Наконец, какая-то тетка берет на себя инициативу и кричит водителю, мол, проедь немного до поста ГАИ, этого гада и хулигана там сдадим милиции. Алик видит, что получается как-то совсем хреново, тут ему в голову приходит гениальная идея, и он орет на весь автобус:

– Ну что вы за люди! Зверье!! Я – спортсмен, подводным плаванием занимаюсь тут вот рядом, в бассейне “Чайка”, и у меня только что в раздевалке сперли ботинки. Что же мне теперь, по-вашему, босиком по городу ехать?

Тут сразу все меняется, все начинают его жалеть, помогают взобраться. Кипит общая ярость благородная против ворюг, которых развелось несметно. Та же тетка теперь кричит водителю, не надо, мол, в милицию, поехали нормально. Все начинают Алика расспрашивать о деталях, хорошие ли были ботинки, и тот, полностью войдя в роль, с надрывом рассказывает, как у него увели единственные коричневые югославские ботинки, к тому же редкого, большого размера. И в этот момент народного гнева поддатый мужик, стоящий рядом с Аликом, вдруг видит, что на передней площадке стоит парень, держится за стойку, а не руке у него висит пара коричневых здоровенных ботинок.

Он кричит, мол, впереди там, гляньте быстро, ботинки югославские?… ему отвечают, что да, и он с криками “вон они, твои шкары” и “я, на хрен, счас задавлю это ворье” начинает ломиться вперед, у него не получается, тогда он орет “держите эту суку с ботинками, там, впереди”.

Опять поднимается гвалт, и снова водителю кричат, чтобы он ехал прямо в милицию. Озверевший водитель объявляет в микрофон, что я поеду, но не в милицию, а в психушку, всех вас сдавать. В этот момент подъезжают к остановке, двери открываются, лопух с ботинками пулей выскакивает из автобуса, за ним гонятся несколько правдолюбцев, а сзади, в полном отчаяни, выпрыгивает Алик.

Вот в этот момент у стоявших на остановке чуть не произошло массового помешательства, когда они увидели, как из автобуса в огромном прыжке вылетает мужик в ластах, по уши обдает всех грязью из лужи и с воплями “стойте, все! я сам его догоню! ну все, бля, готовь четвертной!” гигантскими скачками несется по улице.

Месяц потом длилось разбирательство, кто кому должен платить.

     

На старших курсах одногруппник мой, талантливый парень, стал сильно зашибать. В такие периоды запоев неоднократно совершал экстравагантные поступки, вроде написания письма Брежневу с требованием ввести сухой закон. И вот, на почве этого дела у него развилась странная болезнь – периодически вдруг ослабевали мышцы поясницы, и он брякался на четвереньки. В первые разы он сильно пугался, а потом приспособился и даже довольно лихо передвигался по-обезьяньи, тем более, что никаких болей при этом не испытывал.

Сам он полагал, что такой переход в партер провоцировался разными волнениями. А нервничать ему приходилось много. Если бы в деканате подтвердились слухи о его запоях, его бы вышибли к чертовой матери.

В этот период, незадолго до окончания мединститута, абсолютно трезвый, он отправился устраиваться работать на подстанцию “Скорой помощи”, недалеко от станции “Кунцево”. Вышел из электрички, ему долбануло, как обычно, в спину, дальше пошел на трех ногах, в правой передней держит портфель, но точно, куда идти, не знает.

На площади стоит 03, докторша отзванивается по рации. Он подгребает к машине, стучит в дверь. Докторша не может понять, откуда звук идет, открывает, чуть не выпадает на асфальт. Мужик на карачках спрашивает, как пройти к подстанции. Докторша приходит в себя и говорит, что тому надо не в “Скорую помощь”, а в больницу, тот отвечает, что он не больной, а врач и идет устраиваться к ним на работу, а что он раком стоит, так это скоро пройдет.

Докторша опять чуть не выпадает, тут из салона фельшер, который посообразительней, говорит, что ты на подстанцию сейчас не ходи, наше начальство тебя, горизонтального, не поймет, а мы лучше тебя подвезем в больницу просто для диагноза. Уговорили, тот влез в салон.

Приехали в приемное больницы 7*, хотели его на каталку положить, он говорит, вы чего, я ж на этом участке работать собираюсь, чтоб меня, как жмурика, возили, понесите только портфель, а мне уже лучше. Пошел на двух ногах, а в дверях, видно, занервничал. В коридор уже гуськом вошли: впереди докторша, за ней мужик галопчиком, сзади фельдшер с портфелем.

Больные и родственники в коридоре сначала охренели, а самые смелые старухи заворчали даже, что, мол, не перевелись еще врачи-изверги – больных как собак водят. Другие – нет, он психический, воображает себя четвероногим, еще всех, к чертям, перекусает. Ну, фельдшер им вежливо предлагает заткнуться, потому как этот, на карачках, – врач и, может, еще всех их лечить будет, а ходит так временно, для дела. Тут все засохли.

Врач приемного, добрый старичок, долго его расспрашивал, осматривал, но тут, как назло, болезнь опять отступила и не провоцировалась ничем, даже десятью кругами бега по двору. Старичок говорит, болезнь ваша опасна, я написал вам, как коллеге, письмо в деканат, чтобы вас от занятий освободили и, желательно, в санаторий путевку дали. Тот благодарил, а уходя, посмотрел в письмо – и опять раком встал.

В этой бумаге в деканат стояло: Диагноз – АЛКОГОЛЬНЫЙ полиневрит.