В юности у меня была одна странная подруга. Правда, странность ее проявлялось лишь в одном. Даже не знаю, как сказать… В общем, она очень любила комментировать моменты нашей близости. Причем, прямо в эти самые моменты. Все было бы ничего, но она употребляла интонации спортивного комментатора. Что интересно, и себя и меня именовала в третьем лице. Или литературными героями. Или вообще безлично. Часто качество комментариев приносилось в жертву количеству.

Тогда вовсю в ход шли штампы. Например:
– Два молодых тела сплелись в страстных объятиях.
Или:
– И вот измученный жаждой путник готов захлебнуться влагой волшебного колодца.

Надо сказать, что иногда путнику от делового тона таких комментариев становилось не по себе, и только моя щенячья неизбалованная энергия вкупе с редкой красотой подруги позволяла довести до конца историю с волшебным колодцем.

И вот однажды в самый разгар страстей я был назначен Аладдином, а сама она сказалась волшебной лампой, которую Аладдин должен был тереть до появления джинна. Все шло неплохо, и, судя по комментариям, джинн уже был совсем близко.

Во всяком случае, шел такой текст:
– Нелегко пришлось Аладдину. Но он почти уже у цели. Еще несколько взмахов, и магическая лампа взорвется и подарит Аладдину секрет блаженства…

В этот момент хилое фанерное дно старого топчана выскочило из пазов, и Аладдин вместе с лампой с треском провалились на пол. В полете я врезался носом в раму топчана, от боли в голове у меня все помутилось. В этот момент я услышал спокойный голос:
– Сезам открылся…
Я не верил своим ушам. Она продолжала:
– …но ключ, ключ из двери надо вынуть, а то очень больно…

Я не мог понять, о чем она говорит. Мне казалось, что ключ уже вылетел сам собой в процессе катастрофы. И только, когда я стал помогать ей подняться, я оценил всю самоотверженную силу женской фантазии. Оказывается, в момент обвала в изящный зад моей волшебной лампы воткнулся неизвестно откуда взявшийся шуруп.

Интересно, найдется ли хоть один мужчина в мире, который скажет что-нибудь подобно-романтичное, если ему в минуту любовной страсти всадить в задницу ржавый гвоздь?

     

     

Три подруги сподобились умереть в один день и вот уже апостол Павел встречает их во вратах рая. Обрадованные тем, что они попали в рай, подруги спрашивают как себя вести. Павел им отвечать:
— Делайте все в свое удовольтвие, но только не наступайте на гусят.

В конце первого же дня одна из женщин неосторожно наступила на гусенка, которых было в раю неимоверное количество. Апостол Павел появился немедленно, ведя за собой абсолютно безобразного мужчину. Он немедленно приковал мужчину к провинившейся и сказал, что остаток вечности она проведет с ним.

Две женщины, напуганные произошедшим, стали вести себя еще более осторожно, но через неделю вторая наступила на гусенка, и Павел немедленно появился и вторая женщина оказалась навсегда прикована к другому уроду.

Третья умудрилась не наступить на гусенка в течении нескольких месяцев.
Но однажды она увидела, как к ней приближается Павел, ведя за руку мужчину необыкновенно красивого и стройного. Павел молча приковал мужчину к женщине и удалился. Женщина, не веря своим глазам, спрашивает мужчину, за что ей такая награда. Мужчина отвечает:
— Я не знаю, что сделала ты… а я наступил на гусенка!!!…

     

Звонят нам в травмотделение из центрального приемного:
– Примите суицид. Бросился в окно из одиннадцатого этажа.

Чего ж, думаем, там принимать. Мы же не морг. Подъезжает перевозка. Вылезает сестра, за ней мужик, водкой за три метра разит. Кисти, предплечья – везде резаные раны, шея забинтована.
Спрашиваем у сестры:
– Этот, что ли, с одиннадцатого вылетел?
– Этот. Но не полетал, орел. В стекле застрял.

Мужик проходит, на кушетку садится, улыбается:
– Курить можно здесь? Жаль. Классные у вас тут телки. В смысле, сестры. Такая черненькая, высокая, она по каким дням дежурит? Сейчас не об этом, говорим, перейдем к разбору полетов.
– А хрена там разбирать? Пришел домой, доза обычная. Так нет, набросились как волки, и жена, и теща, гав-гав, тварь, алкаш… А я землекоп – поди, помаши лопатой без стакана. Исчезните, говорю, а то или вас замочу, или с собой чего сделаю. А теща мне – чтоб ты сдох, кобель. Это я кобель. А у меня, как назло… , короче, последний месяц ни на одну бабу не смотрел, только с женой. Ну, блядь, думаю…
– Не матерись здесь.
– Извините. Ну, блядь, думаю, ну как бы мне так сделать, чтобы эти морды поганые никогда не видеть больше? Вскочил и рыбкой в окно…
– Так ты что, действительно выпрыгнуть хотел?
– Вы, если бы эти будки видели, таких вопросов бы не задавали. Конечно. А уже когда летел, передумал. Лучше, думаю, я их просто пугну. Эффектнее будет. Да поздно уже было, руками и головой-то стекло я уже пробил. А тут сверху еще стекло это блядское обвалилось и шею мне зажало, внизу ж тоже стекло торчит. Капкан. Жена орет, а теща, нервы сталинские, – ты, сучок, или туда, или сюда. Ах, думаю, мамаша, вы так ставите вопрос? Тогда обое полетим, прям как в “Служили два товарища”, только вылезу сначала. Жене кричу, подойди, подними стекло. А мать ее – не подходи, он выпрыгнет, а потом скажет, что это ты его с одиннадцатого этажа пихнула. Вот дура. Я говорю, мне голову сейчас отрежет, я уж не могу больше стекло держать. А эта стерва – ты, говорит, много не потеряешь, жалко, что ты другим местом не застрял, чтоб отрезало. Вот дура. То-то дочка бы обрадовалась. Издевалась долго еще, Геббельс, вытащим, мол, если блядовать перестанешь, муйню всякую. А я затих себе, вроде как самолет, одиннадцатый этаж, кругом звезды, к теще жопой …
– Как же тебя вытащили?
– А-а, пришли … помощнички … милиция, сосед-пидарас…
Повели его шить. Он поворачивается:
– А вообще я не жалею. Прямо, как у Пушкина получилось – “Мужик, я видел небо!”.