Сэр Эрнест Рутерфорд, президент Королевской Академии и лауреат Нобелевской премии по физике, рассказывал следующую историю, служащую великолепным примером того, что не всегда просто дать единственно правильный ответ на вопрос.

Некоторое время назад коллега обратился ко мне за помощью. Он собирался поставить самую низкую оценку по физике одному из своих студентов, в то время как этот студент утверждал, что заслуживает высшего балла. Оба, преподаватель и студент, согласились положиться на суждение третьего лица, незаинтересованного арбитра; выбор пал на меня. Экзаменационный вопрос гласил: “Объясните, каким образом можно измерить высоту здания с помощью барометра”.

Ответ студента был таким: “Нужно подняться с барометром на крышу здания, спустить барометр вниз на длинной веревке, а затем втянуть его обратно и измерить длину веревки, которая и покажет точную высоту здания”.

Случай был и впрямь сложный, так как ответ был абсолютно полным и верным! С другой стороны, экзамен был по физике, а ответ имел мало общего с применением знаний в этой области.

Я предложил студенту попытаться ответить еще раз. Дав ему шесть минут на подготовку, я предупредил его, что ответ должен демонстрировать знание физических законов. По истечении пяти минут он так и не написал ничего в экзаменационном листе. Я спросил его, сдается ли он, но он заявил, что у него есть несколько решений проблемы, и он просто выбирает лучшее.

Заинтересовавшись, я попросил молодого человека приступить к ответу, не дожидаясь истечения отведенного срока. Новый ответ на вопрос гласил: “Поднимитесь с барометром на крышу и бросьте его вниз, замеряя время падения. Затем, используя формулу L = (a*t^2)/2, вычислите высоту здания”.

Тут я спросил моего коллегу, преподавателя, доволен ли он этим ответом. Тот, наконец, сдался, признав ответ удовлетворительным. Однако студент упоминал, что знает несколько ответов, и я попросил его открыть их нам.

“Есть несколько способов измерить высоту здания с помощью барометра”, начал студент. “Например, можно выйти на улицу в солнечный день и измерить высоту барометра и его тени, а также измерить длину тени здания. Затем, решив несложную пропорцию, определить высоту самого здания.”

“Неплохо”, сказал я. “Есть и другие способы?”

“Да. Есть очень простой способ, который, уверен, вам понравится. Вы берете барометр в руки и поднимаетесь по лестнице, прикладывая барометр к стене и делая отметки. Сосчитав количество этих отметок и умножив его на размер барометра, вы получите высоту здания. Вполне очевидный метод.”

“Если вы хотите более сложный способ”, продолжал он, “то привяжите к барометру шнурок и, раскачивая его, как маятник, определите величину гравитации у основания здания и на его крыше. Из разницы между этими величинами, в принципе, можно вычислить высоту здания. В этом же случае, привязав к барометру шнурок, вы можете подняться с вашим маятником на крышу и, раскачивая его, вычислить высоту здания по периоду прецессии.”

“Наконец”, заключил он, “среди множества прочих способов решения данной проблемы лучшим, пожалуй, является такой: возьмите барометр с собой, найдите управляющего и скажите ему: “Господин управляющий, у меня есть замечательный барометр. Он ваш, если вы скажете мне высоту этого здания”.

Тут я спросил студента – неужели он действительно не знал общепринятого решения этой задачи. Он признался, что знал, но сказал при этом, что сыт по горло школой и колледжем, где учителя навязывают ученикам свой способ мышления.

---

Этим студентом был Нильс Бор (1885-1962), датский физик, лауреат Нобелевской премии 1922 г.

     

Один чувак, окончив матмех ЛГУ, поступил в аспирантуру. Стипендия – 100 рублей. Слесарь или токарь на заводе имени Кирова получали в разы больше.

Когда ему надоели безденежье и нытьё молодой жены, он бросил аспирантуру и пошёл на завод. В отделе кадров у него потребовали документ об образовании. Удалось найти только свидетельство об окончании восьмилетки.

В те суровые времена его отправили “доучиваться” в вечернюю школу. А он и не сопротивлялся – один оплачиваемый выходной в неделю никому не повредит. Одно “но” – в вечерней школе приходилось косить под дурачка, что было удобно делать, сидя на “камчатке”. Соседом был забулдыга-дворник, всё время спавший на уроках.

Однажды учительница математики объясняла, что площадь круга равна квадрату радиуса, умноженному на число “пи”. Бывший аспирант её не слушал. Училка решила его проверить и, подкравшись, громко спросила чувака, чему равна площадь круга.

Тот, погружённый в свой диссер, рассеянно буркнул невпопад: “Пи…” (это не мат, а буква греческого алфавита, обозначающая в математике отношение длины дуги полуокружности к диаметру).

Класс закатился счастливым хохотом здоровых людей, столкнувшихся с дурачком.

Когда до чувака дошли ехидные комментарии учительницы, сетовавшей на непроходимую тупость учеников, и упрёки Создателю, сославшему её в школу рабочей молодёжи, аспирант впал в ярость.

Выйдя к доске, он расписал её двойными и тройными интегралами, изобразил предельный переход под знаком интеграла и блестяще доказал, что площадь круга на самом деле равна “пи”, а не “пиэрквадрат”, как ошибочно написано в учебниках для средней школы.

Рабочий класс впал в анабиоз, оцепенев под шквалом формул и непонятных терминов, а потрясённая учительница едва слышно прошептала, обращаясь скорее в вакуум, чем к присутствующим:

– Разве это возможно?

На её предсмертный хрип внезапно отозвался сосед нашего героя, тот самый забулдыга-дворник, мирно дремавший под яростный стук мела по доске:

– Чувак, – сказал он, окинув беглым взором исписанную мелом классную доску. – Предельный переход под знаком двойного интеграла в третьей строке сверху на левой стороне доски запрещён. Он расходится…

     

Дело было лет пять назад. Приехал к нам в университет на короткий срок такой парнишка Витек из Питера. Парень хороший, но редкий рассвистяй. Ничего себе серьезно в голову не брал. И все время занимался тем, что искал себе здесь работу (дело было в Западной Европе). И тут я, на свою голову, нашел ему вариант.

Есть в нашем университете такой профессор Фаринотти. Серьезный, суровый мужчина, и при этом неплохой специалист, в его лаборатории вечно деньги водятся. Я прослышал (от своей знакомой из группы Фаринотти), что тот не против взять человека, и посоветовал Витьку дипломатично и куртуазно к Фаринотти подкатить на предмет работы.

А поскольку дьявол никогда не дремлет, в это время шел во всех кинотеатрах фильм “Кастрат Фаринелли” про итальянского певца-кастрата. Это словосочетание было тогда у всех на слуху, и вся наша лаборатория в переговорах с чопорным Фаринотти бдительно следила, чтобы, не дай Бог, не назвать его случайно Фаринелли. И когда наш Витек отправился на долгожданное рандеву с Фаринотти, я его заклинал, чтобы он забыл этот чертов фильм о кастрате (который, кстати, мы с ним вместе буквально накануне смотрели) вместе с именем Фаринелли.

Ушел Витек и пропал. Через час приходит ко мне знакомая от Фаринотти. Мрачная как туча. Я сразу все понял.
– Что, -спрашиваю,- все-таки он его Фаринелли назвал?
– Какое Фаринелли. Хуже.
– ХУЖЕ?? Что же может быть хуже?
– Твой этот идиот приходит и спрашивает – здравствуйте, это вы профессор Кастратти?

     

(Там, в истории, будет одно неприличное выражение, но без него, извините, не обойтись).

Когда я был юным аспирантиком, руководителем моим была солидная, заслуженная дама-профессор по фамилии, скажем, Левина. А за пару лет до меня под ее же руководством защищался немолодой уже человек, Борис Петрович Р. Туговатый на ухо и поэтому с громовым голосом. Необыкновенно рукастый, всю жизнь просидел он в разных местах на инженерской должности, и, в конце концов, все законы приличия говорили, что ему надо сделать диссертацию. (В науке, кстати, он ни бельмеса не соображал).

Перед самой защитой он почему-то стал сильно ругаться с Левиной. В самый день защиты утром он помчался к художнику забирать плакаты (тогда слайды на защите считались дурным вкусом). А Левина, придя на работу, узнала, что заседание Ученого совета по защитам внезапно по техническим причинам переносится в другой корпус. Она позвонила Р. домой и попросила ему передать, что будет его ждать в этом другом корпусе.

Короче, из-за чертова художника Р. на свою защиту опоздал. Прилетает на такси в институт и не знает точно, в какой комнате собрался совет (сам Р. работал в здании на другом конце Москвы). Начинает, как безумный, носиться по незнакомым этажам, весь увешанный, как елка, своими плакатами. А Ученый совет, немного подождав, начал слушать другую защиту (тогда было 2 защиты в один день). К столу вышла какая-то пигалица и замогильным голоском начала речь.

Тем временем Борис Петрович, перематеривший Левину и всю ее родню и заглядывавший во все дверные щели подряд, доходит, наконец, до комнаты, где идет защита. Приоткрывает чуть-чуть дверь, как и все прочие двери ранее, прислушивается. Ничего такого не слышит. Видит сбоку только заднюю часть комнаты, где на отшибе сидит один наш аспирант и осторожненько читает лежащий на коленях “Крокодил”. И тут, увидев, наконец, хоть кого-то, кого он знал, и совершенно не подумав, что в этой тихой комнате может еще кто-то быть, Борис Петрович с порога рявкнул своим фельфебельским басом:
– ГДЕ ЭТА ТОЛСТОЖОПАЯ БЛЯДЬ ЛЕВИНА?

Весь убеленный сединами и увенчанный титулами Ученый совет чуть не грохнулся в обморок в полном составе. Через полсекунды, ввалившись со своими плакатами внутрь и увидев своих слушателей, еле удержался на ногах и диссертант Борис Петрович. Но больше всех растерялся председатель Ученого совета, который вдруг приподнялся и, указывая на посиневшую Левину рукой, молвил:
– ДА ВОТ ЖЕ ОНА!